Кризис надвигался со скоростью разрушительного и в том географическом регионе привычного урагана. И узнал о нем первым именно советский резидент Фомин — он же Александр Феклисов. Днем, в воскресенье 21 октября 1962 года, знакомый и доверенный советский корреспондент огорошил его сообщением: несмотря на выходной толпа американских журналистов ждет у Белого дома возможного выхода к прессе президента Джона Кеннеди. Там идет заседание кабинета, на которое почему-то прибыло и множество генералов.

Феклисов через своего шифровальщика моментально направил телеграмму в разведцентр. Чуть позже тревожные вести принес уже прямо в посольство СССР и наш военный атташе: в вооруженных силах США на юге страны объявлена высшая степень боевой готовности. Все это было непонятно и для всезнающего посла Анатолия Добрынина. О советских ракетах «земля — земля», уже установленных на Кубе, не было известно даже дипломатам, близким к министру иностранных дел Громыко.

В этот критический момент на мировой арене появился резидент Первого главного управления — внешней разведки — в Вашингтоне Александр Фомин — так в конспиративных целях звался тогда с 1960 по 1964 годы в Штатах Александр Феклисов. Впрочем, под этим же именем он работал в США и в военные годы, когда, трудясь под крышей советского консульства, поддерживал связь со многими ценнейшими советскими агентами. Скромному полковнику так никогда и не было дано стать генералом. Ненавижу пафос, но есть еще, черт подери, люди, которые движут историю. А вот их, как правило, продвигают неохотно. Вдруг вытеснят.

В понедельник в советском посольстве был объявлен аврал: стало известно, что в Белом Доме творится нечто непонятное. И тут же 22 октября Феклисова срочно пригласил на завтрак Джон Скали. Феклисов поддерживал отношения с известным тележурналистом из Эй-Би-Си уже года полтора. Его программа «Вопросы и ответы» с участием ведущих политиков США, была одной из первых в рейтинге.

И как бы ни складывалась политическая ситуация в стране, было ясно, что ведущий ее журналист всегда поддерживает демократов во главе с Джоном Кеннеди. Да, он был близок к клану Кеннеди, а с младшим из Кеннеди — министром юстиции Робертом — дружил. Часто встречался Скали и с госсекретарем Дином Раском, блистая потом на экране знанием тонкостей американской внешней политики.

Я, честно скажу, не раз и не три допытывался у Феклисова: неужели не был Скали нашим агентом или хотя бы агентом влияния? Ну, как иначе решился бы он на вас, Александр Семенович, выйти, знал же наверняка, что имеет дело с главным в Штатах легальным советским разведчиком. Феклисов, который немало чего мне рассказывал, всякую причастность Скали к разведке, по крайней мере, к советской, отрицал. Был уверен, что всю информацию, которой они со Скали обменивались в частных и нередких своих беседах, американец обязательно докладывает в Госдепартамент. А, может, и в ЦРУ, то есть, действует приблизительно так же, как и Феклисов, сообщавший обо всех разговорах прямо в Центр.

Полковник соглашался: могли меня вычислить, но у младшего Кеннеди руки были не то, что развязаны, но посвободнее, чем у старшего — президента. Нужны были своеобразные, недипломатические каналы связи, общения.

Больше того, Джон Скали дал понять, и Феклисов усвоил это твердо, что о разговорах на уровне американский журналист — советский резидент, докладывалось Кеннеди-младшему, который тут же сообщал о них брату-президенту.

Выступление Кеннеди по ТВ прозвучало угрозой. Для предотвращения ракетно-ядерного удары с Кубы по США, устанавливалась морская блокада, мощнейшая американская армия готовилась к быстрому захвату острова.

Феклисов взял инициативу на себя. Утром 26-го октября он пригласил Джона Скали в тот же «Оксидентал». Тут же Скали непрозрачно сообщил, что их военные настаивают на бомбардировке и немедленном вторжении на Кубу, и если Хрущев считает Кеннеди неопытным, нерешительным политиком, то скоро у него будет шанс убедиться в обратном.

Больше того, он прямо дал понять Александру: военные настаивают на безотлагательном вторжении на Кубу. Пентагон дал гарантии, что в случае согласия президента Кеннеди, с советскими ракетами, как и с режимом Кастро, будет покончено в 48 часов.

И тут Феклисов сыграл свою игру так, как и должен был сыграть ее настоящий разведчик. Он начал с комплиментов и заверений в том, что советское руководство считает Джона Кеннеди дальновидным государственным деятелем. Он — не чета генералам — адмиралам, втягивающим США в величайшую авантюру, чреватую катастрофическими последствиями. Дальше полковник отдал должное кубинцам — вот кто будет защищать свою родину действительно до смерти.

— В моей душе что-то произошло, какой-то порыв, озарение, — каждый раз, когда Феклисов рассказывал мне об этом, его, обычно сдержанно-хладнокровного, охватывал некий азарт, даже голос менялся, превращался из обычно глуховатого в высокий. — Никто не уполномочивал меня говорить Скали об этом, абсолютно никто, но я решился: «Вторжение на Кубу развяжет Хрущеву руки. Вряд ли нашим дивизиям потребуется больше 24 часов, чтобы с помощью войск ГДР сломить сопротивление американского, английского и французского гарнизона в Западном Берлине».

Скали совсем не предвидел этой моей отповеди. Он долго смотрел мне в глаза и потом спросил: «Ты действительно думаешь, Александр, что это будет Западный Берлин?». И я подтвердил: «Вполне возможно, как ответная мера. Представь, Джон, лавину из тысячи советских танков и самолеты-штурмовики, атакующие город на бреющем полете».

Скали явно такого не ожидал. Тогда в Вашингтоне Феклисов действовал на свой страх и риск. Но нисколько в этом не раскаивался. Был уверен, что сойдись две державы лоб в лоб на Кубе, то обязательно громыхнет и в Европе.

Как выяснилось позднее, чутье разведчика не обмануло. Феклисов через несколько лет, уже вернувшись в Москву, узнал о существовании некоей секретной разработке советского генштаба. В ней говорилось, что в случае необходимости войска СССР и ГДР должны были захватить Западный Берлин не за 24 часа, а за 6 — 8!

Через десять минут Скали с Феклисовым уже заказали по новой чашечке кофе. Джон времени не терял, сразу же заявив, что по поручению «высочайшей власти» он передает следующие условия урегулирования Карибского кризиса:

— Под контролем ООН СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки. США снимают блокаду и публично берут на себя обязательства не вторгаться на Кубу. США также вывозят свои ракеты из Турции.

Но Добрынин, потратив минимум часа три на изучение проекта подробнейшей телеграммы, не захотел ее подписывать. Сослался на то, что МИД не давал дипломатам полномочий на ведение таких переговоров. В кабинете посла произошла обидная для Феклисова-Фомина сцена. Про нее мне писать Александр Семенович запрещал. Возьму на себя смелость его ослушаться.

Если очень коротко, то Добрынин в присутствии еще трех видных дипломатов поставил чересчур инициативного, по его мнению, резидента легальной разведки на место. Посол формально был прав. Действительно, абсолютно не принято разведчику брать на себя функции дипломата. Но не за несколько же часов до возможного начала Третьей мировой! Могут же быть исключения.

И «Фомин» развернулся, рванул к себе, в резидентуру. Здесь, наплевав ради дела на все дипломатические тонкости, он от собственного имени отправил через своего шифровальщика телеграмму на имя начальника разведки. И вскоре члены Политбюро во главе с Хрущевым, уже жившие в преддверии войны на казарменном положении в Кремле, это послание изучали.

Тут я попросил бы уважаемых читателей, вспомнить (или представить), в какие годы происходил последний акт разыгрывавшейся трагедии. Хрущевская оттепель завершена, бюрократия и чиноподчинение — полные, а уж тем более — за границей, где любой посол считался, если и не помазанником Божьим, то хрущевским — точно.

Феклисов вскоре вернулся домой. Заслуженного, по общему мнению коллег, звания генерала ему не присвоили. Он недолго потрудился на оперативной работе в Первом главном управлении, а затем как-то незаметно его перевели на преподавательскую работу. Руководил теми, кто передавал свой богатый опыт будущим разведчикам.