Взросление артиста  

Продолжаем публикацию воспоминаний Леонида Шагалова – солиста Государственного Академического Хореографического Ансамбля «Березка», покорившего мир ещё во второй половине прошлого века. Высокое профессиональное мастерство исполнителей взрывало аплодисментами зрительные залы – и в своей стране, СССР, и далеко за пределами Родины.
Настоящее искусство, известно, не оставляет равнодушных: внимание поклонников с лихвой доставалось уникальному танцору Леониду Шагалову, где бы ни проходили гастроли коллектива. И почти всегда так или иначе звучал вопрос: когда, почему выбрал этот путь…

Три великие железные дороги … Советский Союз…
Комсомольская площадь очень шумная и беспокойная. Кроме трёх вокзалов, там была станция метро с выходами на две разные стороны площади – один к Казанскому вокзалу, другой – к Ярославскому и Ленинградскому. На этой площади сходились маршруты звенящих своими звонками и скрипом колёс по рельсам красных трамваев,гудящих электрическими моторами троллейбусов, и множество ревущих и рокочущих автобусов. У каждого вокзала тянулись длинные очереди легковых такси. Водители были разные – некоторые спокойные и терпеливые, но многие, нервно-громко зазывающие пассажиров, спешили поскорее закинуть багаж клиента в багажник автомобиля и укатить.
Немудрено, что на площади Трёх вокзалов было всегда людно, шумно и беспокойно. Воздух был грязный, наполненный копотью от паровозов, дымом от автобусов и гудками машин.
Сбоку от Комсомольской площади, на Каланчёвской улице, была ещё одна железнодорожная станция, Московской Окружной дороги, она так и называлась – Каланчёвская. От неё не было дыма и копоти, по этой дороге ходили пригородные электрички. Только скрип металлических колёс по рельсам, изредка гудки электрички, возвещающие о прибытии поезда или его отправлении.  
Соседство с вокзалами, да ещё с тремя, придавало нашей улице своеобразный колорит. Первые годы после окончания Великой Отечественной войны (Второй мировой, по западноевропейскому определению) были тяжёлыми и по криминальной обстановке в обществе. Каждый день мы, жители Домниковки, да и дети, конечно, видели хмурых мужиков в тулупах, мятых кепках или шапках-ушанках набекрень, заходивших в наш двор перед домом. 

Коммунальная квартира
На каждом этаже нашего трёхэтажного дома находилось по две квартиры. Наша была самой большой из шести – и по числу комнат, и по количеству жильцов. По обе стороны длинного коридора располагались восемнадцать комнат, в которых жили тридцать два человека: в некоторых комнатах по одному жильцу, мужчины или женщины, в других - семейные пары. А в трёх комнатах ютились многодетные семьи, с маленькими детьми! 
Тридцать два человека – как же они уживались? В квартире была одна кухня. В ней стояли четыре газовые плиты, шестнадцать конфорок. Соседи поочерёдно готовили еду. Надо было высчитать или угадать время, чтобы не мешать другим, и чтобы они не мешали соседке. Иногда время приготовления затягивалось: слишком много хозяек. Тогда время ужина передвигалось. 
В нашей общей квартире было два туалета. И одна ванная. В ванной не только мылись и принимали душ, но и стирали постельное бельё, которое потом развешивали на верёвке, сдвигая занавеску. Часто к концу недели, обычно по пятницам, было много желающих принять душ и по-настоящему помыться. А ванная одна! На гвоздике рядом с дверью составлялся список, и мамы подгоняли детей: «Не балуйся, не играй с водой! Соседи ждут!»
Убирались во всей большой квартире по очереди. Каждой семье по графику отводилась неделя, и эта семья всю неделю следила за чистотой: подметала пол или мыла, по необходимости, общий коридор, два туалета, ванную и кухню. Особенно трудно было следить за чистотой кухни – ведь в ней постоянно кто-то что-то готовил. 
Особое внимание вызывал телефон. Он висел на стене в середине длинного коридора. Когда начинал звонить, обычно мы – дети – были первыми, кто оказывался рядом. Услышав имя абонента, кому звонили, надо было пробежать по коридору, постучать в дверь соседей, да ещё громко прокричать имя-отчество. Только потом можно было бежать по коридору домой и возвращаться к своим делам или играм. 
Также особое внимание было к звонкам входной двери. Те, кто знал о своих посетителях или гостях заранее, договаривались с ними об условных звонках – три коротких звонка, например. Тогда все знали, что этот посетитель идёт к определённому человеку, и занимались своими делами. Но в основном никто не знал, кто и к кому идёт, и кто-то решал оторваться от своих дел и скучно тащился открывать входную дверь. Детям категорически запрещалось открывать входную дверь в коммунальную квартиру, пока не вырастали до 14-15 лет. 
Так и жили, привыкая друг к другу, стараясь избегать конфликтов и постепенно становясь одной большой семьей.
Многодетные семьи помогали друг другу, если в одной семье работали все. Мы, дети работающих, собирались у другой семьи в комнате, играли в наши незатейливые игры, сидя на полу, и чувствовали себя одной семьёй:  ходили в одну школу и один класс, вместе отмечали дни рождения, а, вырастая, гуляли на свадьбах друг у друга.
Коридор был такой длинный, что в дневное время, когда большинство соседей были на работе, я учился кататься там на трёхколесном велосипеде – полная свобода, никому не мешаешь, можно разогнаться и почувствовать свист ветра в ушах!
Однажды спросил у бабушки: 
– Ба, а кто жил раньше в нашей большой квартире?
И она рассказала мне историю, как оказалось, довольно типичную для молодой социалистической страны.
– До революции во всей нашей квартире жила одна семья, – рассказала бабушка. – Это была семья доктора. Он и работал здесь же, то есть первая комната от входа выполняла роль регистратуры, вторая была приёмной, затем собственно кабинет врача. А дальше уже следовали: жилая комната врача, столовая и ванная. Была также комната, в которой жила сестра доктора и комната для прислуги. Вот и всё.
(Рассказ бабушки я вспомнил, прочитав позднее повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце» с профессором Преображенским: уж очень похожи обстоятельства). 
После революции семью доктора уплотнили (было такое официальное выражение). Вселили много новых жильцов. Большие комнаты разделили тонкой фанерной перегородкой, из каждой большой комнаты получились две маленькие узкие комнатки, в одно окно. И с хорошей слышимостью - можно было узнать, что происходит у соседей, даже не спрашивая у них. 
Радио тоже можно было слушать от соседей. В то время по радио часто звучала песня «Катюша» из черной «тарелки» - громкоговорителя на стене. Эта песня была любима всеми, и, конечно, ее любила моя няня, добрейшая Груша, девушка лет 22-23-х. До сих пор помню её спокойный ласковый голос с деревенскими интонациями. Она жила в то время у нас, помогая работающим маме и бабушке ухаживать за мной и моим братом. В силу того, что зарплаты у всех были небольшие, в семье приходилось работать по возможности всем, кто только мог. В такие напряжённые периоды и приглашали Грушу. 
Помню, однажды Груша готовила что-то на кухне, когда зазвучала «Катюша». Я тут же бросился к радио, скорее выключил его, надеясь, что оно сохранит песню внутри, и побежал за няней. Кухня была далеко — через длинный коридор с двумя поворотами. Я привёл Грушу, мы снова включили радио. Но каково же было мое разочарование — там уже звучала другая песня! Радио не сохранило Грушину любимую песню…