09.04.2021
Полковой художник (Продолжение)
(Главы из повести)
Глава 8. Ухожу
Дни стажировки катились, как снежный ком, на который наслаивались всё новые и новые события, встречи, впечатления, радости, огорчения.
Я штудировал труды классиков марксистско-ленинской философии, усердно занимался переводами на русский язык статей из научно-технических журналов «Wear» («Износ») и «Technology of Machinery» («Технология машиностроения»), занимался со студентами лабораторными работами.
Глава 8. Ухожу
Дни стажировки катились, как снежный ком, на который наслаивались всё новые и новые события, встречи, впечатления, радости, огорчения.
Я штудировал труды классиков марксистско-ленинской философии, усердно занимался переводами на русский язык статей из научно-технических журналов «Wear» («Износ») и «Technology of Machinery» («Технология машиностроения»), занимался со студентами лабораторными работами.
Однажды мой руководитель Пётр Иванович очень смутил и встревожил меня известием о том, что включил всего лишь стажёра в учёный совет научно-исследовательского института, который в ближайшие дни проведёт заседание по предварительной защите кандидатских диссертаций.
Я – без году неделя выпускник вуза, новоиспечённый ассистент и вдруг член такого важного органа! Очень не хотелось выглядеть дураком в почтенном высоком собрании.
Не без страха и смущения ехал с Петром Ивановичем до «Белорусской», а затем шагал по Ленинградке в НИИ. Когда началась защита, я успокоился.
В аудитории сидели члены учёного совета – доктора и кандидаты наук. Я скромно примостился за последним столом. За преподавательской кафедрой стоял полноватый средних лет соискатель учёной степени в мундире майора Военно-воздушных сил и, как мне показалось, несколько испуганно таращился на развешанные графики, диаграммы, плакаты с формулами и надписями.
Защита началась с неуверенного, с бесконечными запинками пояснения майором представленных научных изысканий.
Я – без году неделя выпускник вуза, новоиспечённый ассистент и вдруг член такого важного органа! Очень не хотелось выглядеть дураком в почтенном высоком собрании.
Не без страха и смущения ехал с Петром Ивановичем до «Белорусской», а затем шагал по Ленинградке в НИИ. Когда началась защита, я успокоился.
В аудитории сидели члены учёного совета – доктора и кандидаты наук. Я скромно примостился за последним столом. За преподавательской кафедрой стоял полноватый средних лет соискатель учёной степени в мундире майора Военно-воздушных сил и, как мне показалось, несколько испуганно таращился на развешанные графики, диаграммы, плакаты с формулами и надписями.
Защита началась с неуверенного, с бесконечными запинками пояснения майором представленных научных изысканий.
Когда дело дошло до вопросов, он окончательно поплыл. Напряжённо созерцал касающуюся вопроса, в общем-то, несложную диаграмму и не мог сказать ничего вразумительного.
Мне стало как-то неуютно, неудобно и даже стыдно, будто это я сам стоял на лобном месте и мямлил чёрт знает что. Очевидно, такие же ощущения испытывали и некоторые другие члены совета. Недоуменно озираясь по сторонам, они выпучивали или тёрли глаза, молча вопрошая – что мы слышим, куда мы попали?!
Пытка – и для соискателя и для учёного совета – продолжалась недолго. Расписавшись в протоколе, мы с Петром Ивановичем вышли на улицу.
– Представляете, Юрий Фёдорович, – сокрушаясь, заговорил он, – вот такая предварительная защита товарища майора проходит уже в четвёртый раз! Ни в зуб ногой! А он всё лезет и лезет… Безобразие!
После этих слов я понял, почему шеф включил меня в комиссию. Показать не только сам механизм защиты диссертации, а, может, даже в большей степени то, как порой рвутся в науку люди, для которых главное не содержание, а форма.
Мне стало как-то неуютно, неудобно и даже стыдно, будто это я сам стоял на лобном месте и мямлил чёрт знает что. Очевидно, такие же ощущения испытывали и некоторые другие члены совета. Недоуменно озираясь по сторонам, они выпучивали или тёрли глаза, молча вопрошая – что мы слышим, куда мы попали?!
Пытка – и для соискателя и для учёного совета – продолжалась недолго. Расписавшись в протоколе, мы с Петром Ивановичем вышли на улицу.
– Представляете, Юрий Фёдорович, – сокрушаясь, заговорил он, – вот такая предварительная защита товарища майора проходит уже в четвёртый раз! Ни в зуб ногой! А он всё лезет и лезет… Безобразие!
После этих слов я понял, почему шеф включил меня в комиссию. Показать не только сам механизм защиты диссертации, а, может, даже в большей степени то, как порой рвутся в науку люди, для которых главное не содержание, а форма.
Сам уже немолодой Пётр Иванович, несмотря на множество написанных им серьёзных научных трудов и большие личные достижения, имел лишь степень кандидата наук, хотя был правой рукой заведующего кафедрой – знаменитого в своей области академика, пользовался безупречной репутацией и огромным авторитетом в самых высоких профессиональных кругах.
– Пётр Иванович, – пользуясь доверительным характером разговора, спросил я, – а почему вы до сих пор не доктор наук? С вашим-то багажом ничего не стоит… Могли бы, извините за выражение, играючи, левой ногой…
– Поверите, Юрий Фёдорович, или нет, но я как-то никогда не ставил целью своей жизни вот это… Степени, звания, – и Пётр Иванович кивнул в сторону оставшегося за нашей спиной НИИ с соискателем-майором. – Никогда. Просто делал то, что мне нравилось и до сих пор нравится – заниматься наукой, воспитывать студентов, стажёров, аспирантов. Как вас, например, – по-доброму засмеялся шеф, явно закругляя разговор, приобретший откровенный характер.
Мы больше не возвращались к этой теме. Но пробыв учебный год на кафедре, я понял, что по каким-то жизненным обстоятельствам этот мудрый, даровитый человек так и не стал обладателем вполне заслуженных им учёных званий и степеней, которые ему и оставалось-то лишь должным образом оформить. Вместо этого он многие годы оставался незаменимой «рабочей лошадкой», которая исправно вывозила всю кафедру, готовила добротные кадры для нашей экономики и науки…
Может, майор, упрямо ломившийся в храм науки, был исключением из правил? Система была настроена на то, чтобы учёные степени добывались, по крайней мере, настойчивым личным трудом, а ещё лучше – и умом…
– Пётр Иванович, – пользуясь доверительным характером разговора, спросил я, – а почему вы до сих пор не доктор наук? С вашим-то багажом ничего не стоит… Могли бы, извините за выражение, играючи, левой ногой…
– Поверите, Юрий Фёдорович, или нет, но я как-то никогда не ставил целью своей жизни вот это… Степени, звания, – и Пётр Иванович кивнул в сторону оставшегося за нашей спиной НИИ с соискателем-майором. – Никогда. Просто делал то, что мне нравилось и до сих пор нравится – заниматься наукой, воспитывать студентов, стажёров, аспирантов. Как вас, например, – по-доброму засмеялся шеф, явно закругляя разговор, приобретший откровенный характер.
Мы больше не возвращались к этой теме. Но пробыв учебный год на кафедре, я понял, что по каким-то жизненным обстоятельствам этот мудрый, даровитый человек так и не стал обладателем вполне заслуженных им учёных званий и степеней, которые ему и оставалось-то лишь должным образом оформить. Вместо этого он многие годы оставался незаменимой «рабочей лошадкой», которая исправно вывозила всю кафедру, готовила добротные кадры для нашей экономики и науки…
Может, майор, упрямо ломившийся в храм науки, был исключением из правил? Система была настроена на то, чтобы учёные степени добывались, по крайней мере, настойчивым личным трудом, а ещё лучше – и умом…
Относительно настойчивого труда. Я как-то услышал на кафедре реплику об одной аспирантке уже ставшей к тому времени кандидатом наук – «она чугунным задом диссертацию сделала». Что ж, наверное, и от таких – не хватающих с неба звёзд, но добивающихся хотя бы локального успеха прикладного значения кандидатов была государству какая-то польза…
Все праздники мы отмечали вместе с соседками-студентками. В нашей компании всегда было весело, беззаботно, душевно. Запомнился день рождения Валентины. К ней из Белоруссии приехала мама, простая добрая деревенская женщина, и привезла кучу съестного, в том числе огромного гуся. Валя пригласила нас.
По-доброму смешно и мило было наблюдать усевшихся рядышком маму и дочку. Дочка в стильном укороченном сиреневом платье без рукавов, с модной причёской, с умелым макияжем – симпатяга! Мама – в одноцветной наглухо застёгнутой кофте с воротничком, в завязанном под подбородком светлом платочке. Мы весело галдели, а мама с умилённым видом разглядывала нас – наверное, пыталась определить: кто Валин ухажёр. Когда Галя поставила пластинку, а Чуфа первым галантно пригласил Валентину на танец, мама концом платочка смахнула нежданную слезинку. Аспирант института физкультуры Коля Дощенко подхватил Наташу, а Галя на мой вопросительный взгляд кивнула мне.
Мы потом долго вспоминали этот день и просили Валентину – нет, даже настаивали! – обязательно передать в письме привет её маме. Наверное, при этом каждый из нас, оторванный от дома, вспоминал свою маму…
На Новый год в самый разгар праздника в наш подъезд забрели два подвыпивших мужика и стали приставать к курившей на лестничной площадке Наташке. Хорошо, что в этот момент мы с Чуфой вышли из квартиры охолониться. Мы тоже были разгорячёнными. Разборка вышла короткой и крутой – Володя прижал одного мужика к стенке, а я так лягнул другого, что тот загремел вниз по лестнице. При этом у меня вслед за мужиком слетел с ноги тапок. Я кинулся подобрать свою обувь, второй мужик бросился за мной, Володя – за ним. В таком порядке мы вылетели на заснеженную улицу, где закончили спор. Мужики были крепкие, но сражаться на чужой территории – бесперспективное дело. Правда, Чуфе порвали рубаху, а я снова потерял тапок, но нашёл его утром на улице. Потом вспомнил – когда мужики убегали, я сгоряча швырнул тапок им вдогонку...
Все праздники мы отмечали вместе с соседками-студентками. В нашей компании всегда было весело, беззаботно, душевно. Запомнился день рождения Валентины. К ней из Белоруссии приехала мама, простая добрая деревенская женщина, и привезла кучу съестного, в том числе огромного гуся. Валя пригласила нас.
По-доброму смешно и мило было наблюдать усевшихся рядышком маму и дочку. Дочка в стильном укороченном сиреневом платье без рукавов, с модной причёской, с умелым макияжем – симпатяга! Мама – в одноцветной наглухо застёгнутой кофте с воротничком, в завязанном под подбородком светлом платочке. Мы весело галдели, а мама с умилённым видом разглядывала нас – наверное, пыталась определить: кто Валин ухажёр. Когда Галя поставила пластинку, а Чуфа первым галантно пригласил Валентину на танец, мама концом платочка смахнула нежданную слезинку. Аспирант института физкультуры Коля Дощенко подхватил Наташу, а Галя на мой вопросительный взгляд кивнула мне.
Мы потом долго вспоминали этот день и просили Валентину – нет, даже настаивали! – обязательно передать в письме привет её маме. Наверное, при этом каждый из нас, оторванный от дома, вспоминал свою маму…
На Новый год в самый разгар праздника в наш подъезд забрели два подвыпивших мужика и стали приставать к курившей на лестничной площадке Наташке. Хорошо, что в этот момент мы с Чуфой вышли из квартиры охолониться. Мы тоже были разгорячёнными. Разборка вышла короткой и крутой – Володя прижал одного мужика к стенке, а я так лягнул другого, что тот загремел вниз по лестнице. При этом у меня вслед за мужиком слетел с ноги тапок. Я кинулся подобрать свою обувь, второй мужик бросился за мной, Володя – за ним. В таком порядке мы вылетели на заснеженную улицу, где закончили спор. Мужики были крепкие, но сражаться на чужой территории – бесперспективное дело. Правда, Чуфе порвали рубаху, а я снова потерял тапок, но нашёл его утром на улице. Потом вспомнил – когда мужики убегали, я сгоряча швырнул тапок им вдогонку...
Майские праздники прошли для меня в минорном настроении – из военкомата пришла повестка, после Дня Победы я уходил на действительную военную службу. С каждым новым днём всё сильнее мучила тоска предстоящего расставания с такой чудесной московской жизнью, с моими товарищами и подругами.
Каюсь, иногда приглушал это чувство повышенными дозами горячительного, тем более что кандидатские экзамены сдал досрочно, никаких хвостов за мной не числилось. Рядом с нашим общежитием находился магазин венгерских товаров «Балатон», где мы покупали отличные сухие и креплёные вина, коньяки, джин «Marine», «Red Star Brandy», ром «Casino» и другие диковинные напитки, каких было не отыскать во всей Москве.
Каюсь, иногда приглушал это чувство повышенными дозами горячительного, тем более что кандидатские экзамены сдал досрочно, никаких хвостов за мной не числилось. Рядом с нашим общежитием находился магазин венгерских товаров «Балатон», где мы покупали отличные сухие и креплёные вина, коньяки, джин «Marine», «Red Star Brandy», ром «Casino» и другие диковинные напитки, каких было не отыскать во всей Москве.
В праздничный день 9 Мая я получил травму. Денёк выдался чудесный – солнечный, тёплый. Пока девчонки накрывали стол, Коля, Вадик, Чуфа и я вышли за дом – поиграть в волейбол. Играли с азартом. В какой-то момент я высоко выпрыгнул за трудным мячом, достал его, но, приземляясь, не успел сгруппироваться и со всего маху рухнул на пятую точку. Сначала ничего не почувствовал.
Физическая боль настигла внезапно, когда мы уже сидели за столом, произносили тосты за Победу. Решили потанцевать. Я взял за руку сидевшую рядом Галю, она встала, а я… даже не смог приподняться – поясницу пронзила острая боль. Только после того, как Коля умело, со знанием дела – недаром профессионал спорта! – промассировал больное место и растёр попавшимся первым под руку джином «Marine», я поплыл по волнам радости. А потом вспоминал об уходе в армию и, не желая того, снова погружался с головой в тоску и грусть…
Уходить на службу из нашего товарищества выпало только мне. Коля несколько лет назад уже отбарабанил свой послевузовский солдатский год в спортивном батальоне. Вадик имел по какой-то причине отсрочку. У Володи в его родном институте была военная кафедра.
Правда, однажды над моей будущей службой в армии нависла тучка. Как-то в апреле, словно гром среди ясного неба, в общагу нагрянул… Алексей Дмитриевич – ректор нашего Комсомольского-на-Амуре политеха. Да ещё с секретарём партбюро. Таких высоких гостей в нашей берлоге мы никак не ожидали!
Оказалось, они приехали отчитываться в министерство и, узнав – где живут посланцы нашей алма-матер, то есть Вадик и я, решили навестить нас, узнать – как идут дела, как мы устроены, сделать какие-то наставления.
Увидав меня, Алексей Дмитриевич второй раз за всё время, что я видел его, по-доброму улыбнулся:
– А у вас как дела? Наверное, и стихи писать некогда?
– Вы правы, Алексей Дмитриевич, – озабоченно ответил я. – Вот, повестка в армию пришла, так что усиленно готовлюсь к досрочной сдаче кандидатского минимума по английскому и философии. Да ещё пишу реферат по специальности, а недавно меня назначили «классным папой» – куратором группы пятикурсников. Времени в обрез, не до стихов…
Ректор в раздумье опустил голову, потом взглянул на парторга:
– Ну что же, попробуем в министерстве добиться отсрочки, институту нужны молодые кадры.
Не знаю, предпринял ли что-либо Алексей Дмитриевич, но когда через несколько дней я явился по повестке в военкомат, меня там обработали по полной программе – я и отжимался, и подтягивался, и стоматолог поставил мне пломбы, и рентген прошёл. Понял, что армия уже готова заключить меня в свои крепкие объятия, я не возражал, настраивался на службу. Кроме не пустых для меня слов – отдать долг Родине, была серьёзная мотивация личного плана.
Физическая боль настигла внезапно, когда мы уже сидели за столом, произносили тосты за Победу. Решили потанцевать. Я взял за руку сидевшую рядом Галю, она встала, а я… даже не смог приподняться – поясницу пронзила острая боль. Только после того, как Коля умело, со знанием дела – недаром профессионал спорта! – промассировал больное место и растёр попавшимся первым под руку джином «Marine», я поплыл по волнам радости. А потом вспоминал об уходе в армию и, не желая того, снова погружался с головой в тоску и грусть…
Уходить на службу из нашего товарищества выпало только мне. Коля несколько лет назад уже отбарабанил свой послевузовский солдатский год в спортивном батальоне. Вадик имел по какой-то причине отсрочку. У Володи в его родном институте была военная кафедра.
Правда, однажды над моей будущей службой в армии нависла тучка. Как-то в апреле, словно гром среди ясного неба, в общагу нагрянул… Алексей Дмитриевич – ректор нашего Комсомольского-на-Амуре политеха. Да ещё с секретарём партбюро. Таких высоких гостей в нашей берлоге мы никак не ожидали!
Оказалось, они приехали отчитываться в министерство и, узнав – где живут посланцы нашей алма-матер, то есть Вадик и я, решили навестить нас, узнать – как идут дела, как мы устроены, сделать какие-то наставления.
Увидав меня, Алексей Дмитриевич второй раз за всё время, что я видел его, по-доброму улыбнулся:
– А у вас как дела? Наверное, и стихи писать некогда?
– Вы правы, Алексей Дмитриевич, – озабоченно ответил я. – Вот, повестка в армию пришла, так что усиленно готовлюсь к досрочной сдаче кандидатского минимума по английскому и философии. Да ещё пишу реферат по специальности, а недавно меня назначили «классным папой» – куратором группы пятикурсников. Времени в обрез, не до стихов…
Ректор в раздумье опустил голову, потом взглянул на парторга:
– Ну что же, попробуем в министерстве добиться отсрочки, институту нужны молодые кадры.
Не знаю, предпринял ли что-либо Алексей Дмитриевич, но когда через несколько дней я явился по повестке в военкомат, меня там обработали по полной программе – я и отжимался, и подтягивался, и стоматолог поставил мне пломбы, и рентген прошёл. Понял, что армия уже готова заключить меня в свои крепкие объятия, я не возражал, настраивался на службу. Кроме не пустых для меня слов – отдать долг Родине, была серьёзная мотивация личного плана.
Вовик – мой двоюродный брат из Комсомольска-на-Амуре, с которым мы с раннего детства были неразлучными друзьями, уже отслужил в морской пехоте, куда мечтали попасть многие парни, и сейчас успешно, как я мог судить по его письмам, овладевал мастерством пилота вертолёта в Кременчугском училище гражданской авиации. Я завидовал ему и не хотел ударить в грязь лицом.
Правда, в морпехи в военкомате меня не записали, но другую просьбу уважили: в учётно-послужной карточке в графе «Решение призывной комиссии» поставили – «годен к строевой службе и предназначен ВДВ».
Правда, в морпехи в военкомате меня не записали, но другую просьбу уважили: в учётно-послужной карточке в графе «Решение призывной комиссии» поставили – «годен к строевой службе и предназначен ВДВ».
Воздушно-десантные войска! Воображение уже рисовало суровые будни воздушного десантника – прыжки с парашютом, марш-броски, стрельба, рукопашный бой, дерзкие операции в глубоком тылу «противника». Благо, что спортивная подготовка у меня была неплохая.
Эти мечтания сглаживали, вроде бальзама, боль расставания с гражданкой.
Несмотря на неотложные дела, без опоздания пришёл мой хороший институтский товарищ Эм (Эммануил, он же Муня – такую кличку ему дал бас-гитарист агитбригады, с которой мы гастролировали по Дальнему Востоку). Эммануил приехал в Москву доучиваться на четвёртом и пятом курсах с прицелом на аспирантуру. Я был искренне рад его приходу.
Вечеринка прошла с налётом грусти. Уже поздно расстались с девчонками. Эм остался ночевать у нас. Я долго не мог заснуть – прокручивал в голове пёстрый калейдоскоп событий последних дней, мысленно прощаясь с Москвой.
Вчера с Вадиком смотрели в Лужниках отборочный матч чемпионата мира по футболу СССР-Ирландия с Хурцилавой, Колотовым, Мунтяном, Блохиным. Наши со скрипом, но победили, благодаря голу Онищенко.
Перед этим сдал экзамены кандидатского минимума: английский – на «отлично», философию – на «хорошо». Сходил на вечер, посвящённый 80-летию Маяковского с «Барышней и хулиганом». Смотрели с Вадиком «Ревизора» в Малом театре. Отправил домой несколько посылок и бандеролей с вещами, книгами и разной мелочью. Отнёс документы сестры и её подруги для поступления на заочные курсы иностранного языка. Съездил в Медведково к бабушкиной сестре, её дочери – тёте Нелле и троюродному шестилетнему братишке Андрею, который из-за большой разницы в возрасте воспринимал меня как дядю, очень огорчился моему уходу в армию и образно выразился: «Я без дяди Юры, как бутерброд без чая».
Славный мальчишка! Оставил у них часть вещей, которые мне понадобятся после возвращения из армии. В общем, крутился эти дни, действительно, как белка в колесе.
На кафедре напутствовали, настаивали, чтобы я обязательно возвращался и поступал в аспирантуру. Мой руководитель Пётр Иванович искренне сожалел, что ухожу в армию. По-отечески положил мне руки на плечи:
– Юрий Фёдорович, если вам будет что-то нужно, не стесняйтесь, пишите. Чем смогу – помогу. Попадёте служить поблизости, будете в увольнении – приезжайте в Москву и обязательно заходите на кафедру. Я буду рад вас видеть…
Утром, умываясь и бреясь, рассматривал с некоторым интересом, как будто другого человека, себя в зеркале – коротко остриженного, печального. Да это и был уже другой человек, и я с ним разговаривал.
…Мол, что, брат, вот и закончилась вольная жизнь. И куда тебя забросит служба?..
…А, куда бы ни забросила, там уже не будет этих ребят и девчонок…
…Прощайте, Эм, Вадик, Володя, Коля, Галя, Наташа, Валя!
…Прощайте не потому, что «широка страна моя родная» и мы канем в ней, как песчинки в море. Может быть, когда-нибудь ещё и встретимся на перекрёстках жизни, но мы будем уже совсем другими, будем делать уже не то и не так, как тогда, потому что уже никогда не вернуть того очарования, того неповторимого («остановись, мгновенье, ты прекрасно!»), лишь тень которого, столкнувшись с нами, отшатнётся и поспешит прочь. Дай Бог, эта тень обернётся и бросит на нас – уже других, не тех – свой мимолётный рассеянный взгляд, и, может, хотя бы слегка усмехнётся и слабо махнёт рукой – пока… На-все-гда!..
В дверь позвонили. Зашли девчонки. Им – в институт. Ещё раз обнялись, расцеловались, и вот они уходят, присмиревшие, слегка растерянные, оглядываются. Уже с лестницы – прощальный взмах руки, Галя, не отрывая глаз, шлёт воздушный поцелуй, Наташа почти по-матерински напутствует: «Юра, обязательно напиши, как устроишься!»…
Проснулись ребята, тоже собираются в свои институты. Выпиваем по махонькой – за благополучную службу, закусываем. Рукопожатия, объятия, дружеские похлопывания. Прощайте, парни!
Остался один Эм.
– Тебе когда в институт? – спрашиваю его.
– Неважно, – говорит Эм. – Провожу тебя до военкомата.
Я благодарен ему. Говорю:
– Извини, Эм, – и наливаю себе до краёв гранёного стакана бренди.
– Давай и мне, половину, – протягивает стакан Эм.
Чокаемся. Я выпиваю, не чувствуя крепости, не закусывая. Эм надкусывает яблоко. Говорю:
– Присядем на дорожку.
Садимся на мою кровать, чувствуя друг друга плечами. Думаю: вот так же лишь вчера сидели с Галей, с ребятами. Чокались, разговаривали… И всё это – в последний раз.
Всё! Пора!
Эти мечтания сглаживали, вроде бальзама, боль расставания с гражданкой.
Несмотря на неотложные дела, без опоздания пришёл мой хороший институтский товарищ Эм (Эммануил, он же Муня – такую кличку ему дал бас-гитарист агитбригады, с которой мы гастролировали по Дальнему Востоку). Эммануил приехал в Москву доучиваться на четвёртом и пятом курсах с прицелом на аспирантуру. Я был искренне рад его приходу.
Вечеринка прошла с налётом грусти. Уже поздно расстались с девчонками. Эм остался ночевать у нас. Я долго не мог заснуть – прокручивал в голове пёстрый калейдоскоп событий последних дней, мысленно прощаясь с Москвой.
Вчера с Вадиком смотрели в Лужниках отборочный матч чемпионата мира по футболу СССР-Ирландия с Хурцилавой, Колотовым, Мунтяном, Блохиным. Наши со скрипом, но победили, благодаря голу Онищенко.
Перед этим сдал экзамены кандидатского минимума: английский – на «отлично», философию – на «хорошо». Сходил на вечер, посвящённый 80-летию Маяковского с «Барышней и хулиганом». Смотрели с Вадиком «Ревизора» в Малом театре. Отправил домой несколько посылок и бандеролей с вещами, книгами и разной мелочью. Отнёс документы сестры и её подруги для поступления на заочные курсы иностранного языка. Съездил в Медведково к бабушкиной сестре, её дочери – тёте Нелле и троюродному шестилетнему братишке Андрею, который из-за большой разницы в возрасте воспринимал меня как дядю, очень огорчился моему уходу в армию и образно выразился: «Я без дяди Юры, как бутерброд без чая».
Славный мальчишка! Оставил у них часть вещей, которые мне понадобятся после возвращения из армии. В общем, крутился эти дни, действительно, как белка в колесе.
На кафедре напутствовали, настаивали, чтобы я обязательно возвращался и поступал в аспирантуру. Мой руководитель Пётр Иванович искренне сожалел, что ухожу в армию. По-отечески положил мне руки на плечи:
– Юрий Фёдорович, если вам будет что-то нужно, не стесняйтесь, пишите. Чем смогу – помогу. Попадёте служить поблизости, будете в увольнении – приезжайте в Москву и обязательно заходите на кафедру. Я буду рад вас видеть…
Утром, умываясь и бреясь, рассматривал с некоторым интересом, как будто другого человека, себя в зеркале – коротко остриженного, печального. Да это и был уже другой человек, и я с ним разговаривал.
…Мол, что, брат, вот и закончилась вольная жизнь. И куда тебя забросит служба?..
…А, куда бы ни забросила, там уже не будет этих ребят и девчонок…
…Прощайте, Эм, Вадик, Володя, Коля, Галя, Наташа, Валя!
…Прощайте не потому, что «широка страна моя родная» и мы канем в ней, как песчинки в море. Может быть, когда-нибудь ещё и встретимся на перекрёстках жизни, но мы будем уже совсем другими, будем делать уже не то и не так, как тогда, потому что уже никогда не вернуть того очарования, того неповторимого («остановись, мгновенье, ты прекрасно!»), лишь тень которого, столкнувшись с нами, отшатнётся и поспешит прочь. Дай Бог, эта тень обернётся и бросит на нас – уже других, не тех – свой мимолётный рассеянный взгляд, и, может, хотя бы слегка усмехнётся и слабо махнёт рукой – пока… На-все-гда!..
В дверь позвонили. Зашли девчонки. Им – в институт. Ещё раз обнялись, расцеловались, и вот они уходят, присмиревшие, слегка растерянные, оглядываются. Уже с лестницы – прощальный взмах руки, Галя, не отрывая глаз, шлёт воздушный поцелуй, Наташа почти по-матерински напутствует: «Юра, обязательно напиши, как устроишься!»…
Проснулись ребята, тоже собираются в свои институты. Выпиваем по махонькой – за благополучную службу, закусываем. Рукопожатия, объятия, дружеские похлопывания. Прощайте, парни!
Остался один Эм.
– Тебе когда в институт? – спрашиваю его.
– Неважно, – говорит Эм. – Провожу тебя до военкомата.
Я благодарен ему. Говорю:
– Извини, Эм, – и наливаю себе до краёв гранёного стакана бренди.
– Давай и мне, половину, – протягивает стакан Эм.
Чокаемся. Я выпиваю, не чувствуя крепости, не закусывая. Эм надкусывает яблоко. Говорю:
– Присядем на дорожку.
Садимся на мою кровать, чувствуя друг друга плечами. Думаю: вот так же лишь вчера сидели с Галей, с ребятами. Чокались, разговаривали… И всё это – в последний раз.
Всё! Пора!
Встаём. Беру тёмно-коричневый венгерский портфель из кожзама, с которым почти год ходил в институт. Сейчас в нём вместо книг и тетрадей нехитрые атрибуты «дежурного чемоданчика», бутылка лимонада, пакет со съестным. Накидываю свою любимую стройотрядовскую зелёную куртку с нашивкой, типа шеврона, на левом рукаве с надписью «ССО «Прометей»».
В составе этого студенческого стройотряда я трижды выезжал летом в амурские сёла Богородское и Булава, посёлок Де-Кастри на Татарском проливе, где мы ставили дома из бруса, строили мосты, детский сад.
Около военкомата гвалт. Стоим, курим, разговариваем об учёбе, о Любе, о будущей свадьбе Эма.
– Я тебя обязательно встречу после дембеля, – неожиданно говорит Эм.
И я верю ему. Он обязательно встретит меня! Это сейчас вроде единственной связующей ниточки между моим прошлым и будущим.
– Грузимся! По местам! – кричит офицер.
В составе этого студенческого стройотряда я трижды выезжал летом в амурские сёла Богородское и Булава, посёлок Де-Кастри на Татарском проливе, где мы ставили дома из бруса, строили мосты, детский сад.
Около военкомата гвалт. Стоим, курим, разговариваем об учёбе, о Любе, о будущей свадьбе Эма.
– Я тебя обязательно встречу после дембеля, – неожиданно говорит Эм.
И я верю ему. Он обязательно встретит меня! Это сейчас вроде единственной связующей ниточки между моим прошлым и будущим.
– Грузимся! По местам! – кричит офицер.
Залазаю в один из крытых брезентом грузовиков и занимаю место у заднего борта – так лучше видны провожающие. Они стоят плотными рядами. И когда грузовики, взревев, тронулись с места и уже набрали скорость, от стремительно удаляющейся толпы отделилась знакомая фигура с прощально машущей рукой и пошла вслед за грузовиками. «Муня!» – дрогнуло сердце, и я почему-то вспомнил нашу сентябрьскую встречу на Пушкинской улице.
Я уже не мог ясно различить, но мысленно хорошо видел его лицо – он грустно улыбался и не отрывал от меня своих печальных выпуклых карих глаз. Прежде, чем грузовик свернул на боковую дорогу и Эм совсем исчез из виду, я вскинул руку и крикнул:
– До встречи, Муня!
(Продолжение следует)
Я уже не мог ясно различить, но мысленно хорошо видел его лицо – он грустно улыбался и не отрывал от меня своих печальных выпуклых карих глаз. Прежде, чем грузовик свернул на боковую дорогу и Эм совсем исчез из виду, я вскинул руку и крикнул:
– До встречи, Муня!
(Продолжение следует)
Юрий Говердовский